«Для того чтобы тебя любить, не надо держать твою руку»

Апр 12 • Интервью • 4030 Просмотров • Комментариев нет

 

Поэт Дмитрий Воденников – о правильных финалах, своей второй жизни и необходимости дистанций между людьми.

 – Когда я готовился к этому интервью, я обратился в какой-то момент за помощью к коллективному разуму – написала двум своим подругам в Москву и в Киев. Они обе давно очень любят ваши стихи, так что в третьем часу ночи у нас случился чудный разговор. Я спросил: какой самый главный вопрос стоит задать Воденникову? И они в один голос мне ответили, что они бы спросили у Воденникова про смерть.

– Да.

 – Потому что ее очень много в ваших стихах, и потому что она какая-то очень особенная и не такая, как у всех. Почему так выходит?

– У меня есть попытка объяснения. Как у Цветаевой были поэмы «Попытка комнаты», «Попытка ревности», так и у меня – попытка объяснения. Дело в том, что я всегда считал, что ты должен жить, как будто ты находишься в стихотворении. Вот просто в обычной жизни – ты ешь, ты даже в носу ковыряешься, ты собаку гладишь, ты целуешь того, кого ты любишь – женщину или мужчину, ребенка по голове потрепал – своего или соседского. Но ты это делаешь не демонстративно, не специально, но так, как будто ты находишься в стихотворении. Вся твоя жизнь – это стихотворение. Или книга, или фильм. А вы же знаете, что самое главное в любом произведении – это его конец. Потому что можно очень сильно сдуть все неудачной строфой, неудачной последней строчкой. Большинство поэтов всегда об этом думали и иногда даже переписывали финалы. Вот поэтому и я так часто об этом говорю.

Мне кажется, мы живем для того, чтобы правильно умереть

Когда я – так случилось, я не хотел этого делать – но когда я почти умирал, по крайней мере, так казалось моему организму, потому что я был под наркозом и мне сверлили голову (организм же глупый, он не знает, что это когда-то кончится), я вдруг увидел в своей этой странной пелене лицо человека, которого я любил. И удержаться от некоего ужаса и клаустрофобического чувства – вы знаете, что такое клаустрофобия? с ужасом еще можно бороться – мне помогло именно это лицо. Это вообще единственное, что может спасти – человек или существо, которое ты любишь. Собака, кошка, бог, если вам так угодно. И все, что я мог сделать, чтобы успокоиться – это говорить этому лицу «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя».

По-моему, это хороший урок, чтоб спастись от страха и задыхания, от этой клаустрофобии. Ведь клаустрофобия, по большому счету, – это страх смерти. И тебе нужно только одно – любить. Вот, что значит жить как в стихотворении. Это не значит, что оно будет прекрасным, слюнявым, розовым. Оно может быть страшным, больным, яростным, как у Цветаевой. Но она в нем и прожила всю жизнь.

 – Ваши стихи всегда поразительно откровенны, и даже людей, которые их просто слушают, – пробирает. То есть это реально мурашки и какое-то совершенно физическое ощущение. Как вы сами справляетесь с таким уровнем откровенности в текстах?

– Понимаете, сейчас я уже мертвый поэт, я не пишу четыре года и, возможно, не буду писать никогда. Я кстати не отношусь к этому как к трагедии. Просто началась моя вторая жизнь. Так бывает – идет одна жизнь, а потом что-то меняется, ты завершаешь ее, первую, раздаешь все долги и начинаешь жить вторую. Это может быть монашество или как у женщины, например, были дети, семья, а потом началась какая-то другая история. Мужчина был мореплавателем, а стал, предположим, плотником. Или был поэтом, а потом стал работорговцем, как Рембо.

Потому что наша жизнь не ограничивается каким-то одним предназначением

А как я справлялся? Очень плохо я справлялся, потому что, когда стихи приходили, они трепали тебя, как собачку, которая написала не там, где нужно. Знаете, как наказывают щеночка или кошку? Так вот они трепали меня еще хуже, чем самая истерическая хозяйка – своего котяшку. Я писал долго, по неделе мог писать одно стихотворение, и пока оно честно и по-настоящему не выходило, мне просто было физически плохо. То есть я, может, и хотел бы прекратить его писать, но не мог. Так что вся моя честность и вся откровенность – не от того, что я такой хороший. Это пытка. Пока я не говорил все, что мне было нужно сказать, меня просто не отпускали из этого средневекового подземелья, которое называется «стихотворение».

А как только я все говорил так, как это должно быть, все, что должен был, и иногда даже больше того, что знал, меня оно отпускало и говорило – иди. На время. Но помни, что мы за тобой всегда можем прийти. Это как, знаете, самое страшное, когда НКВД отпускали своих жертв-сексотов. Вот я и был этим сексотом своих стихотворений. И они мне говорили – иди, но, когда это потребуется, мы тебя позовем, и ты опять нам все сделаешь.

 – Вы говорите о вашей второй жизни. Чем вы планируете ее занять?

– Понимаете, я бы сказал, что я планирую занять ее любовью, но это было бы так громко и так пошло. И, самое главное, я не планирую. У меня уже была очень сильная настоящая история любви, я как раз уже два года как перестал писать. И, надо сказать, что я не скучал по стихам. Это как с Паганини. Он же был потрясающим виртуозом, считалось, что он продал душу дьяволу, чтобы так играть. Существует легенда, что он на два года бросил выступления. Его спрашивали: почему? Что он делал все это время? Он говорил, что выращивал луковицы тюльпанов. Но есть версия, что на самом деле у него была какая-то девушка, которую он любил. Я не знаю, правда это или нет, суть не в этом.

Так вот, у меня такое тоже было. Поэтому я не думаю, что сейчас что-то будет повторено, не думаю, что сейчас я буду в любви. Хотя до сих пор есть люди, которые хотят быть со мной, и я очень благодарен им за это.

Знаете, наверное, просто буду жить. Я научился теперь проживать жизнь здесь и сейчас

Это легко сказать, но вот ты вроде живешь здесь и сейчас, а потом отвлекся и живешь уже там и тогда. Но я научился в последнее время. Сейчас я живу все время так, будто я пьян. Это, конечно, никак не связано с алкоголем. Это вязано с последствиями моего кровоизлияния. Я сейчас все время будто немного отстранен. Будто я только что покурил, причем не травку, а именно табак. Вы когда-нибудь курили табак? Это как первая утренняя сигарета. Но не та, которую вы сразу закурили, а будто вы встали и еще час провели без сигареты, и потом закурили. Все чуть плывет. Это блаженное состояние, но вы немножко как будто в аквариуме. Оно очень быстро проходит. Одна затяжка, вторая, третья, и вы уже отвлеклись. Но у меня моя сигарета не проходит. В принципе, я понимаю, что это называется очень простым словом – я инвалид. Но слава богу.

У этого состояния есть свои минусы – я могу потеряться, я не помню каких-то вещей, у меня выскакивают сведения, я не помню своих стихов – к сожалению. Видите, читаю по бумажке. А раньше всегда читал наизусть. Но зато я всегда теперь будто под кайфом первой сигареты. И это здорово.

Мне бывает грустно. Я не говорю, что я все время счастливый. Я могу заплакать, я могу бурно плакать. Но я очень счастлив. Буду жить. Буду жить и надеюсь умереть легко. Я уже умирал тяжело, не хочу больше.

 – Что приносит вам  радость?

– Люди. Честно говоря, люди. Но при том, понимаете, люди, которые не пахнут. Я не имею в виду физически. Я говорю о тех, с кем ты можешь общаться, как с духами. А это дает интернет. Причем я не говорю об общении в соцсетях с какими-то незнакомыми людьми. Нет, я общаюсь там с теми, кто меня знает и любит.

Есть какой-то круг людей, с которыми выработался свой птичий язык. Он смешной, но позволяет говорить об очень серьезных вещах. А с другой стороны эти люди не пахнут, потому что они не близко от тебя. Мы все пахнем – хорошо ли, плохо ли, сознательно или нет, но мы пахнем. И нас слишком много. А вот эта дистанция, тем не менее, связана с любовью, потому что любовь не знает преград. Для того чтобы тебя любить, не надо держать твою руку. Иногда, конечно, хочется, чтоб держали твою руку, ногу, живот, шею, чтоб целовали. Но вообще любовь не связана с контактом в прямом смысле слова. Поэтому мне сейчас очень нравится все это. Я очень счастлив и радостен бываю в такие моменты… вот, я вам сейчас скажу!

У Осипа Мандельштама есть такие строчки: «Еще пожить и поиграть с людьми»

Мне кажется, ужас, тяжесть и сложность России в том, что почти никто не играет. Все чего-то пилят или трясут доказательством своего могущества. Никто не играет, а если и играет, то делает это бездарно, ради каких-то корыстных целей. Хотя это же так прекрасно – пожить и поиграть с людьми. Не поссориться с ними, не посоревноваться, не повытягивать из них что-то. И поиграть не так, как играет цыганка, а поиграть божественной игрой.

Вот, что я сейчас делаю. Вот, что такое счастье.

Текст – Татьяна Гришина

Фото – Иван Козлов

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

РЕКОМЕНДОВАТЬ ДРУЗЬЯМ

Похожие статьи

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

« »

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: