Как снять квартиру и не сойти с ума (часть 4)

Июн 5 • Личный опыт • 2054 Просмотров • Комментариев нет

Лидия Скорнякова – про интернационал за стенкой, провинциальных модниц и сложность выстраивания отношений с ревнивыми соседками.

Житель Конго мужского пола называется конголезец. Я никогда не задумывалась об этом, пока не натолкнулась на одного из них в своём доме по возвращении с новогодних каникул. Впрочем, всё по порядку.

Чуть не сорвавшись с покатой деревянной лестницы, я с трудом вволакивала в темноту квартиры баулы с гостинцами от родителей и собственный чемодан, куда могла бы поместиться любая среднестатистическая девушка с Урала (рост метр-шетьдесят, размер одежды S). Не успев закрыть за собой дверь, я наткнулась на сына своей хозяйки – Рината.

Вообще, полтора года он был на кодировке, и все жители квартиры – включая меня – надеялись на лучшее; однако лучшего в очередной раз не случилось. Он активно навёрстывает упущенное за время воздержания, оправдывая своё непробудное пьянство загубленной «этапом» молодостью.

Ринат сверкнул на меня своим монгольским прищуром и, с трудом сдерживая смех, заговорщицки прошептал: «А у тебя новый сосед!.. Соседи». «Кто?» – спрашиваю. «Пара! Она-то ничё так, в моём вкусе, блондинка! А он… ну, сама увидишь. Этот, из чёрных!» – и смеётся. Я говорю: «Выходец из ближнего зарубежья, что ли?», имея в виду страны СНГ и гастарбайтеров оттуда.

«Из дальнего! Ахахаха! Сама увидишь, пошёл я», – и Ринат растворился в полумраке, довольный произведённым эффектом

Я, больше раздражённая, чем заинтригованная (соседняя комната вполне устраивала меня пустующей, а какими будут новые соседи – ещё вопрос), удалилась в свою каморку и проспала там без задних ног до самого ночера, побросав тюки с барахлом как попало.

Проснулась я от жары, которая в моей комнате неизбежна, если не открыть обе форточки: батареи работают на совесть. В липкой духоте особо остро ощущалась потребность смыть с себя все следы долгой дороги – 10 часов в автобусе Пермь-Екатеринбург, скрючившись в кресле в обнимку с переноской, в которой беспрестанно орала любимая кошка… водитель курил, хамил и сквернословил, из щелей сквозило, народ скандалил и громко бубнил в телефоны – почему им не спалось в эти шесть утра?! Не суть.

Я делаю над собой усилие и, чумная от отсутствия кислорода и непроходящей усталости, заставляю себя высунуться в холодный коридор. Бабушка-хозяйка экономит на свете с характерным для её поколения рвением, а потому я, будучи погружённой в пещерную темноту, ёжусь спросоня и подсвечиваю себе дорогу подслеповатым фонариком на брелоке ключей. Натыкаюсь на холодильник, скольжу по нему спиной, чтобы не задеть угол раковины, вмонтированной в характерный кухонный шкаф (под такой кухонной мойкой из нержавейки у большинства семей России стоит мусорное ведро, бытовая химия и копятся пакеты из продуктовых сетей, типа «Виват» – для мусора).

Дело в том, что помещение кухни у нас в квартире сдаётся татуировщику Пашке. А то, что своей сутью являет кухню – навесные шкафы с посудой, плита и пресловутая раковина – втиснуто в межкомнатный коридор. Плита стоит как раз за дверью моей комнаты, а напротив дверного проёма, почти вплотную, располагаются шкафы. В темноте я неизменно натыкаюсь на них и цежу сквозь зубу проклятия, за которые мне было бы стыдно перед мамой, услышь она меня. Металлический угол раковины остро выступает в сторону холодильника, делая этот проход не только узким, но и травмоопасным; обитатели квартиры привыкли просачиваться боком, а я снимаю это жильё несколько месяцев, и пока даже с открытыми глазами хожу осторожно.

Вода в коридор не проведена, в раковине бабушка сушит вымытые сковородки, поэтому, чтобы умыться, мне нужно пробраться через полосу препятствий к ванной. Я иду тихо, чтобы не скрипеть половицами; в ванной темно и шумит вода, что меня удивляет, потому что на дворе – очевидно глубокая ночь: бабушкин телевизор спит, как и его хозяйка, а они редко ложатся раньше двух. Я, ожидая увидеть Рината или припозднившегося с работы «кухонного» Пашку, из-за угла навожу луч фонарика потенциально туда, где должен стоять умывающийся над раковиной человек.

Вжимаю кнопку до предела, чтобы галогенка ослепила беднягу на всю мощь

Человек в ванной издаёт нечленораздельное мычание совсем не знакомым мне тоном и я, высунувшись из-за косяка, вижу на фоне окна подсвеченный дворовым фонарём, блестящий от воды силуэт и не сразу понимаю, почему мой глаз не может привычно его различить. С изумлением, близким к испугу, я осознаю, что передо мной стоит совершенно незнакомый мне чернокожий мужчина с повязанным на бёдрах полотенцем и молчаливо сверкает на меня белками глаз. Только тут до меня доходит вся ирония сказанного Ринатом, и нервы у меня сдают. Я прыскаю от смеха и выдаю первое, что приходит в голову: «Мистер дарк ин зэ даркнес!»; и мы вместе сгибаемся пополам в приступе хохота.

Я включила свет и извинилась за фонарик. Мой сосед оказался симпатичным парнем 25 лет по имени… эмм… Паша? На моё скептическое «А-хах, неужели просто Паша?» он рассмеялся и в манере ответа на привычный вопрос рассказал, что родители действительно дали ему русское имя Павел. Фамилия же оказалась для меня невыговариваемой, что тоже его повеселило.

За 4 года в России Павел почти изучил юриспруденцию в УрГЮА, на удивление хорошо овладел русским и познакомился с девочкой Катей, родом откуда-то из-под Нижнего Тагила, с которой они и сняли комнату у меня за стенкой. К сожалению, это почти всё, что я смогла узнать о Паше, потому что в этот момент в дверном проёме возникла фигурка незнакомой мне девушки, она улыбнулась, как того требовала обстановка, представилась и молча увела Пашу с собой.

Пашина пассия показалась мне вполне милой, пусть я и отношусь к такому типажу с большой иронией

Невысокого роста крашеная блондинка с отросшим каре (выженно-пепельный блонд, который неумолимо отдаёт соломенной желтизной вопреки всем стараниям хозяйки, почему-то горячо любим многими девушками из глубинки), тоналка с оттенком автозагара на лице, 4 слоя угольно чёрной туши на ресницах, от природы густые и широкие брови, выщипанные в ниточку, как у Веры Холодной, затёртые пудрой и подведённые поверх коричневым карандашом; джинсики на размер меньше, лифчик на размер больше, пастельно-девочковых тонов кофточка в облипку; всё это вполне можно объяснить возрастом, но, хоть убейте, я не могу удержаться от параллелей между внешним видом человека и тем, кем он является по своей сути. И я полностью доверяю себе в этом плане.

На следующее утро (точнее, чуть после обеда, когда я пришла из универа, а мои соседи проснулись) я попыталась блеснуть своей эрудицией: поинтересовалась у Паши в открытую дверь их комнаты, из которого он Конго – того, где столица Киншаса или где Браззавилль? «Из Демократической республики», – сообщил мне голос взявшейся из ниоткуда Кати, и она мягко отодвинула меня от двери, неся перед собой гору немытой посуды. Я схватила какие-то тарелки с тумбочки в коридоре и тоже пошла их «мыть» в надежде наладить контакт с соседкой.

Катя оказалась симпатична мне отсутствием вредных привычек, типа курева и алкоголя, однако напрягала своим подчёркнуто-вежливым тоном общения. Как американцы, она беспрестанно улыбалась и кивала, однако глаза не выражали никакой приветливости; это раздражало и утомляло. Она перестала приклеивать на своё лицо улыбку только тогда, когда услышала, что я учусь… на втором курсе: «Только?! А что ты делала все прошедшие 5 лет?.. А я заканчиваю! Не знаю, что такое УрФУ, но я учусь в педе, и не в том, что в центре, а в институте на Уралмаше. Там у нас самый нормальный факультет – рекламы, гостиничного бизнеса, менеджмента, ну, и пиар. А кем ты будешь после своей учёбы?»

Посуду мы домыли молча, в неловкой спешке, потому что разговор очевидно не клеился, а по-простому объяснять девушке Кате, кто такие искусствоведы, мне было лень. Впрочем, следующие пару дней мы кое-как общались, поддерживая иллюзию приятельства, и даже успели одолжить друг другу какой-то глянец, английскую булавку, фен…

Пока Ринату не пришла в голову идея подойти к Кате с «забавным» вопросом: «У тя с ревностью-то как? А-то смотри, вон, живёт тут одна за стенкой, уух!»

Этот инцидент окончательно похоронил всю возможность наших с ней отношений стать добрососедскими. В тот вечер она орала на своего конголезца за то, что он не запомнил с первого раза слово «веник»; кульминацией ссоры стала фраза «И вообще, ты никогда не слушаешь меня! Ты меня совсем не любишь!..» – и даже Дима Билан, надрывавшийся из их телевизора, не мог заглушить этого крика души.

Паша с Катей съехали, прожив что-то около месяца. Лейтмотивом их жизни здесь стали постоянные ссоры с бабушкой по поводу уборки, которую ни один из них категорически не желал делать, притом что мусорили они вдвоём, и каждый из них – за двоих.

Я ещё раза три имела возможность обменяться парой фраз с Пашей, и он даже предложил мне уроки французского языка, если у меня будет время, а я несколько раз похвалила его чувство стиля, но всякий раз рядом появлялась молчаливая Катя, и разговор неловко комкался; вечером они ссорились и шли в клуб. Настоящим фиаско моей миротворческой деятельности стал вечер, когда я показывала Паше коллекцию Dsquared с прошедшей накануне недели мужской моды (примечательно, что все модели показа были чернокожими). Мы обсуждали неумение людей носить «дикие» принты, из-за чего все эти тигры и леопарды так пошло смотрятся в большинстве случаев и набили оскомину своей повсеместной неуместностью. Катя одевалась-прихорашивалась у нас за спиной; во время этого диалога, касающегося вышеупомянутых расцветок, она, доселе тихая, как мышка, стала раздражённо греметь дверцами шкафа, топать, шумно дышать и в итоге выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Мы были так увлечены дефиле, что только оглянулись, удивлённо пожали плечами и обратно уткнулись в монитор. Я всё поняла, когда катин голос за моей спиной попросил меня выйти. Встав, я увидела Катю: на ней был длинный, в пол, сарафан с юбкой из полиэстера с «тигриным принтом», верх был сделан из лакированного кожзама, а по линии завышенной талии, по кругу шва, блестели длинные металлические шипы. Завершали наряд алые лодочки из искусственной замши, на высоченной скрытой платформе и шпильке.

Катя, ставшая на каблуках почти с меня ростом, гневно взирала на меня из облака густых смоки-айс

Я с трудом сдержала улыбку и вышла, однако чувство неловкости дало о себе знать; мне до сих пор неудобно за этот случай.

Апогей всевозможных недоразумений, связанных с моими эксцентричными соседями, наступил в прошедшие выходные. Не знаю, что они делали и как им такое удалось, но – они уронили советскую стенку, стоявшую у них в комнате аккурат вдоль «моей» стены. Грохот был такой, будто снесли полдома. Мы с Ринатом, попивавшие чай у меня за столом, ошарашенно переглянулись, однако бежать любопытствовать уже через мгновение стало лень, а вечером ребята, как обычно, пошли в клуб, и никто ничего не заподозрил. Только много позже, когда две пары их вьетнамок внезапно перестали мешаться в проходе, стало понятно, что в комнате снова никто не живёт. Ещё через день хозяйка той комнаты бегала по квартире и ругалась, дескать, ей разломали весь шкаф, зеркала-стёкла разбиты, дверцы поломаны; плюсом, бесследно исчез телевизор. А уже вечером она, успокоившись, привела к нам тихую девочку родом с далёкого Севера.

Текст – Лидия Скорнякова

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

РЕКОМЕНДОВАТЬ ДРУЗЬЯМ

Похожие статьи

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

« »

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: