«Мне звонят и говорят: «Юр, есть война»»

Апр 22 • Интервью • 2242 Просмотров • Комментариев нет

«Рыба» поговорила с одним из ведущих фотожурналистов мира Юрием Козыревым о проекте «Рожденные НЕ в СССР», консерватизме в фотографии и том, как снимать на войне.

 

Город Хиджар, Йемен. Июль 2012. Члены "Народного комитета" на полуденном отдыхе жуют листья qat - слабо наркотические листья, популярные в Йемене.

Город Хиджар, Йемен. Июль 2012. Члены «Народного комитета» на полуденном отдыхе жуют листья qat — слабо наркотические листья, популярные в Йемене.

Вы в Пермь приехали снимать проект «Рожденные не в СССР»? Почему выбор пал именно на этот город?

Здесь все сложилось. Есть Арт-резиденция, в ней есть грантовая программа, которая включает в себя представление автора с каким-то уже сделанным проектом, некие обязаловки, такие как семинар, публичное выступление, и создание нового проекта. Суть такая – есть фотограф, Арт-резиденция его приглашает, он привозит выставку – я привез свои революции. Есть семинары, публичные выступления, какие-то бла-бла-бла, а дальше делаешь проект, который заявляешь. Меня всегда будоражила идея сделать историю поколения, которое родилось после развала империи. Я сразу организаторам сказал, что буду делать эту историю с местными фотографами. Вот мы и сделали историю о людях, которые хотят чего-то добиться или уже добились. Историю о том, чем занимается творческая молодежь.

Как вам уровень пермских фотографов с профессиональной точки зрения?

Просто офигительный потенциал. Мне повезло, что именно Саша Хомутов и Егор Пигалев согласились со мной работать. Ведь наличие велосипеда, пианино или фотоаппарата не означает, что ты хороший велосипедист, пианист или фотограф. Многие считают, что если у них есть фотоаппарат, то они уже фотографы. Это не так. Я помню себя в 22 года – я был внизу, у подножия Эльбруса. А ребята очень быстро и уверенно растут. Правда, забывают прочитать некоторые книги. Есть, конечно, дар божий – хорошие глаза, но сейчас другая фотография, осмысленная. Профессиональная фотожурналистика теперь – это не просто красивая съемка, это понимание, зачем ты делаешь ту или иную фотографию, плюс большая ответственность.

Вы военный фотожурналист. Наверное, не просто после долгого военного экшна снимать такие проекты?

Большое счастье, что у меня есть такие друзья, которые меня выдергивают из состояния войны и говорят, что надо делать какие-то другие вещи. Для меня это очень сложный процесс – я комфортнее себя чувствую на войне. И ребята замечали, что когда мне скучно, у меня стендбай включается – нет адреналина. Это плохо – нужно заставить себя думать, искать ходы новые.

Йеменский полицейский достает скульптуру акулы из разрушенного бассейна, возле офиса губернатора в Зинджибаре

Йеменский полицейский достает скульптуру акулы из разрушенного бассейна, возле офиса губернатора в Зинджибаре

Профессия фотографа, снимающего военные конфликты, состоит в том, что мне звонят и говорят: «Юр, есть война». И все. Я сам знаю, как туда добраться – ведь их это не волнует. Я десантируюсь, снимаю и вовремя отправляю – чтобы это было опубликовано в TIME. Странная профессия. Я в Москве могу потеряться, но я совершенно спокойной понимаю, что я могу прилететь в Йеймен без визы, и я попаду в страну и сниму её . Это совершенно другой уровень досягаемости. Это не только снять, но еще и добраться, выжить, вернуться и отправить фотографии. Есть по миру 200 человек, которые это делают. Они периодически меняются, но их 200, и они делают мировые новости.

Профессиональная фотожурналистика теперь – это не просто красивая съемка, это понимание, зачем ты делаешь ту или иную фотографию, плюс большая ответственность

Съемки на войне – целый комплекс. Ты делаешь трагедию о людях, которые страдают. У тебя тоже могут быть какие-то внутренние проблемы, и они не должны отражаться на том, что ты делаешь. А ведь вся фотожурналистика становится дико субъективной – это модно. Взгляд Юрия Козырева на происходящие события – именно это востребовано. Им интересно, как именно я интерпретирую эти события. Но я боюсь этой тенденции и всячески ей сопротивляюсь – мне кажется, что наше «я» здесь не имеет абсолютно никакого значения. Я был там, я был сям. Это начинает доминировать. Поэтому я стал снимать предельно просто – никаких лучиков, никаких трюков. Снимаю то, что передо мной происходит. И я за эту школу – чем меньше моего присутствия, тем лучше. Я держу дистанцию – просто свидетель происходящего. Конечно, я могу сделать какой-нибудь трюк. А их не много – 10-12. Например, у Криса Морриса – 2 трюка. Он знаменит тем, что отрубает на фотографии глаза. Мы это называем трюки. У каждого фотографа есть трюки, то, как он снимает – через кого-то, лучики, как-то еще. Но чем меньше трюков, тем объективнее становится фотография. Она становится фотодокументом. На счет трюков – они у каждого фотографа, более или менее значимого, есть. У меня они тоже есть – я достаточно узнаваемый фотограф. Но я не пижоню, у меня есть сверхзадача – я стал очень консервативен и мне насрать на все лучики и композицию. Я максимально близко иду туда, где происходят события, и снимаю просто ровно. Мой объектив очень близок к тому, как мы видим нашим глазом. А если я возьму широкий объектив, то он будет искажать действительность, и это будут уже не те лица, это трюк, который дает техника. Я много лет снимаю, глаз стал натренированный, и камера часть меня. И то, что я делаю, – это вполне естественно для меня. Но задача фотожурналиста – просто подходить и снимать, а потом писать что, где и когда. Я возвращаюсь к истокам. Именно к тому, что мне всегда нравилось в журналистике – объективность.

Использованные ракетные контейнеры, пулеметные и танковые снаряды собраны на окраине Зинджибара для продажи в качестве металлолома.

Использованные ракетные контейнеры, пулеметные и танковые снаряды собраны на окраине Зинджибара для продажи в качестве металлолома.

Какова война для человека, который приходит туда работать? Причем бегать не с автоматом в бронежилете, а с фотоаппаратом и в чем придется?

На войне я всегда стараюсь выбирать сторону слабых, для меня это очень важно. Война – это не просто летят ракеты, пули, гранаты, это обычные люди, которые находятся между воюющими сторонами. В Ираке погибло около 1 миллиона человек. А пришли американцы, которые установили свои законы и нефти накачали – и то, что погиб 1 миллион человек, их не очень-то и волновало. Они вышли оттуда и даже не извинились. И вот эти люди, которые там живут, и те, кто там погиб – это моя главная тема. И любая война – это рассказ про них. Впервые в жизни я соприкоснулся с армией, надел бронежилет, подписал какие-то бумажки только с американцами в Ираке. Но у меня уже не было выбора – я понимал, что больше не могу сам по себе там быть. Конечно, я очень люблю быть с повстанцами – но совсем не всегда получается быть с ними. Иногда ты должен быть с официальной армией. И именно тогда вступают разные правила и некоторые из них очень сложные на самом-то деле. Этот опыт с американской армией очень интересный – я не служил в армии и не держал в руках оружие совсем. Я очень суеверный человек и думаю, что если я возьму оружие в руки, меня убьют. Никогда не прикасался к оружию в своей жизни. Поэтому мне было очень интересно смотреть, что мотивирует солдат, зачем они туда пришли. Американская армия – добровольная, это их абсолютно сознательный выбор.

2.2

А во время арабских волнений вы на какой стороне были?

Это было самое неприятное – мы были в середине. Это самый опасный путь, когда ты идешь между воюющими сторонами – у нас не было особого права выбора. В Ливии мы могли чуть-чуть быть с повстанцами, но нас не очень любили. Они не понимали, насколько важна пресса, что мы можем им помочь. Поэтому они иногда разрешали идти за ними, а иногда нет. А когда они проигрывали, то сразу выгоняли нас. А со стороны Каддафи вообще не было возможности. А быть между – самый неприятный и сложный процесс. Отношение к журналистам и фотографам очень плохое, особенно в той части света. Это исторически так сложилось – закрытые страны, у них было свое представление о прессе, и тут приезжают западные журналисты, и они нас всегда ассоциируют с врагом. Мы всегда были из того мира, которые они ненавидят.

Война – это не просто летят ракеты, пули, гранаты, это обычные люди, которые находятся между воюющими сторонами

Найти точки соприкосновения без языка и помощников очень сложно. Там больше интуиции, доверяешь ей и двигаешься, куда она ведет. Это такой настоящий фристайл – военные говорят «окей», и мы двигаемся 200 км в сторону Триполи, и они не знают, где будет сопротивление, но ты интуитивно едешь и выживаешь. Кто-то снимает, как они готовятся уезжать, а кто-то идет с ними, не очень понимая, чем это закончится. Обычно нас едет небольшая группа друзей, человека два-три, и когда мы двигаемся вместе – мы доверяем друг другу. Если кто-то говорит, что можно ехать, а ты чувствуешь, что не надо этого делать, — как правило, прислушиваются к человеку, которому интуиция говорит, что не надо двигаться. Главное, не пересечь линию фронта, потому что это может быть чревато.

Журналистам на войне дают какую-то амуницию?

Когда мы с повстанцами, а это самое любимое и милое дело – то мы стараемся выглядеть как они. Это максимальная вовлеченность. Возвращаясь к опыту Ливии – мы туда зашли незаконно, нас было пять человек, и если бы нас взял Каддафи, то я бы не сидел с тобой здесь – нас бы повесили. Мы нарушили границу, без виз, закрытая страна – это смертная казнь. Поэтому ты стараешься максимально выглядеть как местные. Бывают, конечно, конфликты, когда очень важно показать кто ты и откуда. Русский паспорт мне очень помогает. Единственная страна, где мне очень сложно работать, – Сирия. Потому что есть предвзятое отношение, что русские помогают асадам. Но, зная весь этот регион и работая в нем больше 10 лет, я понимаю, что это правильно. Это очень умная политика России – если Асад уйдет, а он уйдет, то начнется третья мировая война, потому что дальше Иран, Ирак и Израиль. И тогда все будут вовлечены в это. И пока Асад сдерживает все это – это просто счастье. А американцы очень провоцируют опять. Они-то далеко, им не страшно.

2.5

Иракский дембель

Как вы попали в эту профессию?

Я учился на журфаке, у меня мама журналист хороший, брат тоже. И из-за армии, точнее откоса от неё, я не мог нигде работать, а из университета меня выгнали. Единственная работа, на которую меня взяли, – в дом Ермоловых. Это прекрасный дом-музей, и я думаю, ну, наконец-то все. Я не кочегар, мне не надо мести улицы – я сторож, и жизнь моя удалась. Это удивительное было время, когда ты думал: сторож – жизнь удалась. Но я проработал там всего три месяца, потому что мои друзья-придурки сломали кровать Ермоловых, а она стоила безумных денег. И меня оттуда выперли с треском. Заплатить за кровать мог только брат, он уже тогда работал в «Комсомольской Правде». Именно он меня познакомил с группой казанских и тбилисских фотографов и моим учителем Валерием Артуновым, который и научил меня фотографии. У меня очень много времени ушло на обучение и познание профессии. Это было самое лучшее время – мне не нужно было зарабатывать деньги, я просто снимал, учился и путешествовал сам по себе. А потом вдруг я решил, что хочу делать истории, и стал их делать по-своему. У меня был один проект, где я хотел понять, как люди живут в замкнутых пространствах и не пересекаются с миром вообще. Простые ходы – детский дом, психиатрическая больница, тюрьма. Я тогда еще познавал профессию журналиста, особенно очень важную черту – ответственность.

Мне было важно сделать историю про китов. Я люблю китов. А когда их убивают – мне как-то фигово

Мне тогда брат сказал, что я не могу идти снимать в психиатрическую больницу, потому что это будут заведомо хорошие фотографии, а это не совсем честно по отношению к людям, которых ты снимаешь, потому что у них даже не спрашиваешь разрешения. А нужно делать так, чтобы в этом был смысл. Именно тогда я и стал искать какие-то свои истории. Это был 1989 год. Каждую зиму я уезжал в Туркмению – не мог зимовать в Москве. И я нашел там своего человечка – он жил в психиатрической больнице – Джума. Эта история про мальчика, который жил в джунглях. Когда его нашли, он жил среди волков лет пять. И это абсолютно реальная история. Я его встретил, когда ему было уже 25 лет. Он прожил среди волков пять лет, после чего его нашли археологи и ничего не смогли придумать лучше, чем положить его в психиатрическую больницу, где я его и встретил. И это очень жуткая больница. Бывшие урановые родники в Красноводске. Я смог его снять, у меня был огромный материал, и дальше я понимал, что мне надо помочь ему. Лучшее, что я смог сделать – перевести его в больницу в Ашхабаде. Потом я позвонил брату и попросил помощи. Тогда еще был «Взгляд» с Владом Листьевым, они тоже включились в это дело, послали свою группу. Джуме дали имя и паспорт. Каждый год я приезжал к нему на протяжении трех-четырех лет, а потом все мне сказали, что больше я не въезжаю на территорию этой страны. С тех пор я его не видел. Джума – главный герой этой большой истории о людях, которые живут в замкнутых пространствах.

Были разные истории. Я очень много путешествовал на Север – Камчатка, Чукотка, где я делал «зеленые» истории. Мне было важно сделать историю про китов. Я люблю китов. А когда их убивают – мне как-то фигово. Была еще история про бельков. Я поехал на Каспий, тогда ведь было очень просто передвигаться – это почти ничего не стоило. Так вот, я приезжаю на Каспий, зная, что там идет забой бельков. Журналистом тогда я еще не был. Там я встретил летчиков, которые помогали забойщикам. Я им рассказал о себе, и они меня взяли на борт. Мы забрали эту группу людей, и я каждый раз выпрыгивал из вертолета и снимал, как они убивают бельков. У них не было возможности спросить у меня, кто я – они думали, что правительство попросило отснять историю о них. Самолет по кругу летает, выбрасывает этих охотников, они убивают и не разговаривают. Потом мы садимся в вертолет, который заполнен тушками. Мы летим над Каспием, и вдруг самолет начинает плохо себя вести и мы падаем. Все надевают спасательные жилеты, кроме меня. И я сижу, у меня нет жилета, и все понимают, что я лишний. Летчики дотянули самолет до маленького острова – все живы. Выходим, и тут они начинают спрашивать, кто я. Меня спасли летчики.

Это была для меня очень важная история. Привез – отправил её в западную прессу. Эта история прозвучала по всему миру. Ельцину ничего не оставалось, кроме как прекратить забой бельков. Это была для меня победа.

Текст – Святослав Иванов

Фото – Юрий Козырев

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

РЕКОМЕНДОВАТЬ ДРУЗЬЯМ

Похожие статьи

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

« »

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: