«Многие современные мужчины — очень бродские»

Мар 27 • Интервью, Книжная индустрия • 4885 Просмотров • Комментариев нет

Всемирный день поэзии по версии ЮНЕСКО — раз в году, в марте, а по версии поэтов — каждый день. Чем не повод поговорить? О стихах, консервированной грусти и сетевой популярности с питерским поэтом Ксенией Желудовой взяла и пообщалась наша киевская коллега Ольга Иванова.

Ольга: Куку

Ксения: Уруру)

Ольга: Как там весна в Питере? Собирается вообще наступать?

Ксения: Если только без предупреждения в 4 часа утра. Весной, правда, пахнет, но это просто ветер с залива дразнится.

Ольга: У нас вот шутят, что к нам, в Киев, весну все той же «Почтой России» доставляют, что и вам.

Ксения: «Почта России» долго выходила на международный уровень и вот, наконец.

Ольга: Кстати, уже думаю, кому заказывать передать в Киев твой первый сборник стихов. Я читала, что ты уже подержала его в руках. Расскажи, какие ощущения?

Ксения: Ожидала более острых, если честно. Нет, разумеется, это радостно, непривычно и лестно, но вот смотришь на свои слова, отпечатанные на бумаге, и они кажутся тебе чужими. Это примерно как читать свои эссе по философии времён второго курса: вроде бы славно сказано, но неужели мной? При этом я дико благодарна людям, которые помогли сделать сборник, они волшебники и умницы.

Ольга: Слушай, но вот ты активно присутствуешь в соцсетях, у тебя там много друзей и почитателей, они во всю лайкают и комментят твои тексты. Зачем сейчас книжка?

Ксения: Присутствие в соцсетях, кстати, в последнюю очередь воспринималось мной как возможность пиара, тот же паблик появился у меня совсем недавно… Публикация в Интернете приносит некоторую долю популярности и облегчает дорогу к читателю, сокращая её до одного шага практически, но при этом размывает индивидуальность подачи, поскольку ты существуешь в априори заданном формате, играешь по общим правилам. Книжка — это другая история, это возможность рассказать о себе в своей системе координат или — как в моём случае — в системе, близкой тебе по духу.

Ольга: А сложно было добиться издания? Расскажи, как это? Ты сама искала спонсора, или это он тебя нашел?

Ксения: Мне повезло с друзьями, очень. Моя книжка была издана в рамках «Нулевой серии» московским издательством «ЯнгБук». «Нулевая серия» предполагала создание дебютных сборников молодых авторов, при этом последние не заплатили за это ни копейки. Меня в эту историю втянула моя близкая подруга из Москвы, она взяла на себя роль доброй феи-крёстной.

Ольга: И какой тираж?

Ксения: Тираж крохотный, 100 экземпляров, по-моему. Но здесь стоит уточнить: это дебют не только для авторов, но и для издателей. Повторюсь, мне действительно очень повезло. В России, насколько я знаю, не так-то просто издать собственную книгу. И то, что кто-то готов заниматься этим на таких вот благотворительных началах — это потрясающе.

Ольга: Да, вообще просто беспрецедентная история, согласна.

Ксения: С другой стороны, пожалуй, только так и должно происходить всё самое настоящее — внезапно, бескорыстно, нечаянно.

Ольга: Если бы тебя попросили прислать текст из твоей книги, который рассказывает о тебе наиболее полно, то какой бы ты выбрала?

Ксения: Пожалуй, вот этот:

 

как сначала несёшь, потом волочёшь, потом устаёшь волочь;

утро вечера мудренее, но теперь, когда на земле наступает ночь,

никто не выйдет из строя, слышишь, никто не вызовется помочь.

ты выходишь из боя с собой, шатая зуб языком, потешно хромая.

 

просыпаешься, нестерпимо сводит пальцы ног, а язык — наждак;

в голове, в комнате, во вселенной — сумятица и бардак;

похмелье — от неразбавленной памяти натощак;

«пересечёмся где-нибудь в центре» — говорит параллельной прямой

прямая.

 

лежишь и думаешь: как же так,

бог не дурак, но и я не дурак,

бог остряк, да ведь и я — остряк,

что же мы совсем друг друга

не понимаем?

8.11.12.

Это насквозь обо мне, причём обо мне и десять лет назад, и обо мне сегодня. Более того: наверное, и все дальнейшие тексты будут происходить из этого — так или иначе.

Ольга: Почему ты так считаешь?

Ксения: Потому что я всё время возвращаюсь к этому состоянию, к перемирию после войны с собой. В какой-то момент я поняла, что у каждого человека своя точка покоя и отсчёта, кто-то способен подолгу сохранять гармонию и радость и возвращаться в это благостное состояние после битв. Я — не могу. И поэтому, когда приходит время «возвращаться домой» после большой любви или после большой боли, я постепенно обретаю свой баланс. Моё равновесие не солнечное, это такой, скажем, прохладный джаз или босса-нова.

Ольга: Да, у тебя тексты идут периодами — одни отчаянные, другие — с радостью и надеждой. С одной стороны, писать о своих чувствах — это терапия, выписываешься, становится легче. С другой стороны — консервируешь чувство. А что происходит со временем с консервированной в стихах грустью?

Ксения: Она не плесневеет, в отличие от грусти, законсервированной в сердце. Грусть действительно очень хорошо хранится в текстах, гораздо лучше, чем на самых дальних полках памяти. В стихах у нее нет возможности прорасти и принести какие-либо плоды, она не подпитывается воспоминаниями и внутренними диалогами с адресатами текстов. Поэтому, пожалуй, тоскливые тексты появляются блоками: пытаешься выговорить всё до последнего слова, чтобы внутри не осталось ни словечка, а то получится, как в незабвенном фильме из детства «Зубастики», где доблестные граждане США уничтожали всех-всех зубастых тварей, но в финале обязательно демонстрировалось единственное оставшееся яйцо. Так же и с грустью — нельзя ни о чём умолчать, всё нужно облечь в слова и оставить в тексте, как в клетке. А вот радостные тексты наоборот рождаются по одному, свет накапливается в организме по более сложной схеме и вырабатывается в меньшем количестве, чем тоска-печаль.

Ольга: Меня вот всегда удивляло, как поэты могут выступать годами со своими душераздирающими текстами, написанными в совершенном отчаянии. Мне кажется, что это же не дает забыть, отпустить. Вот ты, когда читаешь публично свои стихи, разве не погружаешься снова в пережитое?

Ксения: Если только на мгновение. Но это не большая боль, чем причиняемая нам памятью. Да, тебе может стать не по себе, но это, скорее, лёгкая сентиментальная грусть, дань прошлому. Хотя у всех, конечно, разные отношения с прошлым.

Ольга: На самом деле, меня твой ответ очень обнадеживает. Всегда переживаю за поэтов.

Ксения: И опять же у меня есть блок текстов, которые я никогда нигде не буду читать.

Ольга: Очень личное или очень болезненное?

Ксения: А это, меж тем, очень взаимосвязанные категории. Например, не могу читать тексты, написанные от предчувствия большого счастья, зная теперь, что предчувствия хоть и оправдались, но принесли больше боли, нежели радости. Или наоборот те стихи, которые писались в минуты совсем уж чёрной тоски.

Ольга: Мы сейчас все перепутаны в Интернете, все всё знают друг о друге. Твои стихи не то чтобы о конкретных людях, но связаны с ними. И что? Они читают? Реагируют?

Ксения: У меня есть очень небольшое количество текстов, в открытую посвящённые тем или иным людям. В этих случаях я точно знаю, что читают и даже радуются. Благодарят. Правда, это действительно близкие мне люди, и они могли бы не благодарить, и так слишком много делают для меня, так что, скорее, мои стихи — жалкая попытка сказать «спасибо» и «я тебя люблю». А что касается, не побоюсь этого определения, «любовной лирики»… Наверное, читают. Скорее всего, читают. Но, конечно, молчат. Да это и лучше, поверь.

Ольга: Разве не страшно говорить «я тебя люблю»? Вот так, в открытую?

Ксения: Страшно. Очень страшно. Но я убеждена, что необходимо говорить это тем, кого ты действительно любишь. Ведь их не так много, если прислушаться к себе и научиться различать собственные чувства. Мне кажется, когда мы перестанем делиться теплом с теми, кто нам по-настоящему дорог, на нас можно будет в тот же день сбросить ядерную бомбу. Вообще, может быть, только в этом и магия — в том, чтобы всегда идти в открытую.

Ольга: Это такая магия высокой 787-й ступени, да. Взбалмошная и непредсказуемая.

Ксения: Но всё-таки белая магия 787-й ступени.

Ольга: Белая, да. А что тебе самой нравится из поэзии?

Ксения: Очень люблю Хименеса, хотя и понимаю, что, наверное, глупо любить поэзию в переводе, но всё же люблю. Из наших родных всегда ценила Мандельштама. Если говорить о современниках, то приходят на ум Воденников, Шестаков, Павлова, Сидерос. Наверное, вот такой расклад сил на данный момент.

Ольга: Скажи, а как ты объяснишь повальное увлечение Бродским? Вот почему он стал так популярен среди хипстеров?

Ксения: Сама задаюсь этим вопросом, если честно. Может быть, потому, что Бродский — сам по себе культурное явление; его судьба, его поведение, а потом уже его стихи, или даже не потом, а, скажем так, вкупе со всем остальным — всё это очень мощный вызов вселенной, очень дерзкий, очень талантливый. Это взрыв звезды, вспышка от которого долетела до нас через несколько десятков лет. Бродский, мудрый, уставший, разочаровавшийся, совпал в настройках с нами, сегодняшними, предугадал нынешнее состояние нашего коллективного бессознательного.

Ольга: Мне как-то кажется, что просто им увлеклись пара-тройка тренд-сетеров, и пошло-поехало. Что, разумеется, не умаляет достоинств его текстов.

Ксения: Но ведь почему-то именно его выбрали героем. Могли же выбрать Че Гевару, но нет.

Ольга: Че Гевара, как это ни прискорбно, пример того, как герой становится брендом. Бродский хотя бы не бренд, его на сувенирах, вроде бы не печатают. Или печатают в Питере?

Ксения: Вроде бы не печатают. Пока что. На самом деле Бродский идеален в качестве современной русской культурной иконы со всеми его сомнениями, войной между детским и взрослым, отречением от всего мира и в то же время жалостью к себе, тотально одинокому. По-моему, многие современные мужчины — очень бродские в плане характерных черт, не таланта, конечно. Да и женщины тоже.

Ольга: Смотри, вот один из сетевых рейтингов сетевых же поэтов. Ты знаешь, кто все эти люди?

Ксения: Со Стефанией Даниловой даже знакома, как ни странно. Естественно, знаю Веру Полозкову и Ес Сою. Сергей Жадан, насколько я знаю, очень популярен у вас, в Украине…

Про остальных что-то слышала, но ничего у них не читала. Но сетевая популярность — это абсолютно отдельная история. Популярными становятся тексты, которые легко употребить в качестве статуса…

Ольга: Жадан — да, это наше все. А что из твоего по статусам растащили?

Ксения: Ох, хороший вопрос. Раньше я любила вбивать своё имя в поиск по ВК, сейчас реже это делаю… По-моему, самым популярным текстом стала «Памятка», наверное, потому что это самый светлый мой текст, я всегда смеюсь, что у меня все безнадёжные, а этот — надёжный.

Ольга: Да, точно. Надежный. Я вот вижу, по соцсетям разошелся вот этот текст. Про маму и литературные журналы. А как твои родители относятся к твоему творчеству? К тому, что вот у ребенка уже даже книжки выходят?

Ксения: Моя мама мной очень гордится, и для меня это очень важно. Не знаю, может быть, что-то её и пугает в моих текстах, но она никогда не говорила мне об этом. С другой стороны, она слишком хорошо знает меня, мою жизнь и, скажем так, интенсивность и глубину моих переживаний, то есть, для неё нет тайны «откуда что взялось». Поэтому ей остаётся только радоваться моим успехам.

Ольга: На самом деле, это очень радостно. Продолжим. Интернет стирает дистанцию между автором и аудиторией. Я вот заглядываю ВК и вижу, как Воденников, например, слушает Ваенгу. Или с кем-то кокетничает в комментариях. Как ты считаешь, такая близость — это ок? Все эти фан-клубы, фанаты, которые комментируют каждую строчку.

Ксения: Я очень боюсь проявления фанатизма в любой области. Но одни люди оставляют за тобой право быть обычным живым человеком, а другие любят придуманный ими образ тебя, который, скорее всего, совсем не ты. Это касается и отношений автор-читатель. Так вот с первыми иногда получается подружиться. Да и вообще по такой схеме к тебе иногда приходят абсолютно твои люди, с которыми потом можно разговаривать о любви, туфлях или о Боге, а от вторых хочется бежать, отстреливаясь. Тот же Воденников, насколько я понимаю, прекрасно чувствует, с кем он может шутить в его своеобразной манере, а с кем и парой слов не обменяется. Просто нужно научиться говорить «нет» тем, с кем тебе неприятно общаться, при этом оставаясь благодарным за внимание к твоей скромной персоне.

Ольга: И вот, кажется, уже последний вопрос нашего интервью. У тебя очень проникновенные стихи о Малдере и Скалли. Если бы была возможность с ними увидеться, посидеть в баре, что бы ты им сказала, каждому?

Ксения: Кстати, агент Фокс Малдер — моя первая кинолюбовь. Но сегодня, если бы я оказалась с ребятами за одной барной стойкой… Я бы сказала им обоим: «Не упусти, не смей упустить, ты не имеешь права упустить этого человека». Судьба такого не прощает. А стихотворение у меня только про Малдера. Про Скалли — это Миша Рудин постарался. И он был первым, я писала уже ответ.

Ольга: Вот понимаешь, как: пишешь ответ, и только про Малдера, а воображение читателей додумывает все остальное. А истина — она где-то рядом.

Ксения: История и персонажи вымышленные.

Ольга: Спасибо огромное за интервью!

Ксения: Взаимно, Оля!

 

Фото из личного архива Ксении Желудовой

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

РЕКОМЕНДОВАТЬ ДРУЗЬЯМ

Похожие статьи

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

« »

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: