«Но есть и хорошие новости»

Июл 5 • Белые ночи в Перми 2013, Книжная индустрия • 2972 Просмотров • Комментариев нет

«Книжный фестиваль», прошедший в рамках «Белых ночей в Перми 2013», стал большим и серьезным разговором о современной русской литературе и контекстах, в которых она существует. Мы поговорили с координаторами фестиваля Линор Горалик и Александром Гавриловым о сиюминутном, нереальных зайчиках, мрачных мудаках, а также о том, почему заяц ПЦ — грузин и гей, Россия — не мать, а любимая женщина, а нам всем немедленно нужно понять, что мы живем в истории.

горалик

Линор Горалик — поэт, писатель, журналист, эссеист, куратор ряда коммерческих и благотворительных проектов в области культуры и автор экзистенциального комикса про зайца ПЦ.

ВП_Алекс_Феликс_Гаврилов

Александр Гаврилов — критик, телеведущий, редактор, литературный деятель.

 

Рыба: Вы на фестивале будете вести мастер-класс «Как писать о случайном». В связи с этим вопрос: зачем писать о случайном? Что это в больше степени – литература или документирование?

Горалик: Я не вижу противоречия между «литературой» и «документированием»: литература — это ведь, в конце концов, одна из техник, помогающих нам всем соотносить себя с реальностью. Лично у меня есть постоянная тревога, довольно изнурительная, связанная с ощущением «ухода натуры», этакой смертности повседневного. Огромные пласты живой и подлинной повседневности исчезают у нас на глазах каждый день, и мне кажется, что попытка фиксировать эти вещи (пусть и, в сущности, обреченная) предельно важна, — хотя бы потому, что без немедленного нет вечного. Вечность — процесс, существующий целиком в каждой точке времени. Выпадает точка — прерывается весь процесс.

Кроме того, у меня есть ощущение, что без «чувства сиюминутного» никакая литература невозможна. Мы довольно простые животные, мы реагируем на простые вещи, которые связаны с нашим повседневным бытованием. О каких бы больших темах мы ни говорили, мы воспринимаем их через призму моментальных переживаний и впечатлений. И мне кажется, что какой бы текст ты ни делал, ты все равно работаешь с необходимостью достоверно передавать, создавать, имитировать или даже отрицать сиюминутное — но даже для отрицания следует признать его ценность.

Третья часть моего ответа, видимо, заключается в том, что мы живем в удивительный период времени, когда огромный объем того, что происходит с нами каждый день, на самом деле фиксируется. Но он фиксируется по большей части бытовым, а не литературным способом — от соцсетей до любительской фотографии (этот факт нам, мне кажется, еще предстоит как следует осознать). У бытового способа фиксации повседневности тысяча плюсов, но один огромный минус — в 90 % случаев даже очень интересная фактура при не очень интересном изложении не вызывает эмоций у читателя или зрителя, не «работает», а следовательно — исчезает. И это ужасно жалко. Часто бывает впечатление, что даже для себя и своих близких можно научиться писать лучше.

Ну, и, наконец, надо сказать, что именно литературная работа с сиюминутным — это огромная традиция. У русской литературы своя историческая специфика, но и в ней есть огромная традиция и фрагментарной прозы, и сверхкороткой прозы, и работы с повседневностью внутри больших произведений. В последние 20-30 лет акцент на фрагментарной прозе по ряду причин растет, и это говорит о том, насколько тема становится важной.

Что же до условного мастер-класса — я, конечно, не могу никого научить писать, но я могу рассказать, что помогает мне самой делать те или иные вещи. Простите за долгий ответ, но я веду себя, как цирковая лошадь, заслышавшая звуки вальса: тема и правда для меня важна.

Рыба: Ваши близкие и знакомые, которые узнают себя в этих текстах и записках — как они это воспринимают?

Горалик: Есть вполне конкретная система, по которой я это делаю, — так, чтобы никого не задеть. Во-первых, нельзя писать никакую историю ни о ком — ни с заменой имен, ни с чем — не спросив разрешения. Люди чувствуют себя некомфортно, чувствуют, что нарушена их приватность, и поэтому я спрашиваю разрешения, даже если планирую переиначить историю до неузнаваемости. Тогда же я спрашиваю (если история не то чтобы приватная, а скорее забавная), упоминать ли имя. Человек может сказать «да» — тогда я пишу, про кого это. Нет — значит, спрашиваю, можно ли поставить посвящение, хотя бы инициалом. Это обычно всем приятно и все соглашаются. Например, буквально три дня назад я сдала книжку короткой прозы, там есть несколько таких посвященных историй. Издатель, я полагаю, еще не читал и даже не открывал эту книжку, да и не собирается… Правильно я понимаю, издатель?

Гаврилов: Почему, уже открывал! И собираюсь открывать.

Горалик: Так вот, там есть, в том числе, тексты, построенные на каких-то вещах, которые мы обсуждали с Сашей. Они, собственно, самому Саше и посвящены. (Александр Гаврилов делает удивленное лицо) Вот! Это был проверочный момент — там есть текст, который посвящен Гаврилову, но, поскольку он читал «внимательно», он только что и засыпался у нас на глазах!

Рыба: Очень важный вопрос – как появился заяц ПЦ?

Горалик: Мы с Гавриловым сидели в подвале проекта ОГИ (это была такая сеть московских кафе, в свое время служившая якорными местами для встреч всяких близких нам людей) и печалились о судьбах…

Гаврилов: О судьбах родины.

Горалик: Да, как обычно. Стоит нам выпить, как мы начинаем о них печалиться. И говорили, в том числе, об острой нехватке русских комиксов. Надо понимать, что это было очень давно, 12 лет назад, и прекрасные отечественные комиксы существовали уже тогда, просто тема была не на слуху. Мы начали рисовать на салфетках персонажей, причем сразу было ясно, что сам формат должен быть совершенно минималистический: один раз нарисовал — а дальше копируешь и добавляешь новые тексты; то есть строишь комикс только на смысловом, а не на визуальном ряде. Я сказала, что имена должны быть абсолютно ничего не значащими, желательно из двух букв. Гаврилов сказал: «Еще скажите — желательно из одной буквы». Так все персонажи оказались с именами из одной буквы или вообще из нуля букв, а заяц, как старший, — из двух.

До зайца ПЦ был, кстати, еще другой заяц. Даже несколько предыдущих зайцев.

Гаврилов: Заяц Валерий Маркович.

Горалик: И до Валерия Марковича. У нас с Гавром были даже зайчики, которыми мы торговали.

Гаврилов: Просто у Линор с зайцами тема.

Горалик: У меня нет никакой темы с зайцами, у меня тема со слонами. Это у Гаврилова с зайцами тема, и он все время меня подначивает.

Гаврилов: Нет, это у Мити Кузьмина тема с кроликами.

Горалик: А у вас с чем?

Гаврилов: С морскими свинками. В общем, сначала Линор рисовала прекрасные совершенно комиксы про нереальных зайчиков, лирического и по большей части непристойного содержания.

Горалик: Тогда у нас была дружеская компания, в которой все называли друг друга нереальными зайчиками.

Гаврилов: «Ой, ой, какой ты зайчик! Ты просто нереальный зайчик!» И вот, значит, эти нереальные зайчики у нас развлекались с применением морковок, и потом, поскольку я страшно любил эти картинки, я стал требовать, чтобы Линор с ними что-то делала. И, в конце концов, мы устроили аукцион этих нереальных зайчиков. Все собранные деньги должны были быть потрачены на содержание зайцев в московском зоопарке. Акция называлась «Нереальные зайчики в защиту реальных».

Горалик: Там было невероятное количество трогательных моментов. Мы тогда сказали: «Если вам есть, что сказать про зайчиков, приходите к нам». И Митя Кузьмин, у которого тема с кроликами, пришел с огромным плюшевым зайцем и рассказывал, что это за заяц. А Стас Гридасов, который вообще очень серьезный и суровый человек, много тогда писавший журналист и в частности блестящий спортивный комментатор и аналитик, пришел и рассказал про отношения с зайцами в своем детстве в своей обычной суровой аналитической манере. И даже принес свой ранний комикс про зайцев, нарисованный в возрасте 4 лет.

Гаврилов: Потом, после нереальных зайчиков, был заяц Валерий Маркович. Он был такой типичный нудный русский интеллигент с типичными проблемами.

Горалик: Он был типичный мрачный мудак. Я помню, что он говорил: «Господи, ну как можно мыть посуду в ноябре?».

Гаврилов: Он был короткоживущим персонажем. А потом их всех перекрыл заяц ПЦ.

Горалик: В первую очередь — потому, что мне не нравилось каждый раз рисовать картинку заново, а хотелось упростить процесс. Кроме того, Валерий Маркович был зайцем, лишенным всякой харизмы. А заяц ПЦ появился на фоне уже тогда сложившейся американской культуры минималистичного экзистенциального комикса.

Рыба: Заяц ПЦ все-таки русский или еврей?

Гаврилов: Он грузин.

Горалик: Это было политическое высказывание.

Гаврилов: По политическим взглядам он грузин.

Горалик: И гей. Теперь он еще и гей по политическим причинам.

Гаврилов: Но любим его мы не за это.

Горалик: А так — может, и еврей. Жираф, я помню, по паспорту суслик. Кошка, понятное дело, еврейская девочка, а грелка, видимо, – типичная шикса, и отношения всех троих полностью встраиваются в трагический семейный канон. Но ничто из этого не было спланировано заранее, они просто такими оказались.

Рыба: Заяц больше злободневный и актуальный – или это скорее история на вечные темы?

Горалик: Есть моменты, когда он реагирует на немедленные новости. А в остальное время у него нормальная клиническая депрессия, когда он с утра до ночи думает, подобно В. Лоханкину, о судьбах себя и Родины.

Рыба: К вопросу о судьбах. Если мне не изменяет память, когда в Москве началась первая волна протестных движений, вы вели твиттер-трансляцию с одного из митингов.

Горалик: Не трансляцию, а перевод на английский трансляции, которую вел для Colta.ru (тогда — OpenSpace) Станислав Львовский, находившийся на митинге.

Рыба: Какое у вас ощущение от того, что происходит сейчас в России?

Горалик: Я написала в какой-то момент в Colta (опять же, еще бывшую тогда OpenSpace) текст про, собственно, ощущения. Об этом никто практически не говорит, — возвращаясь к теме сиюминутного: не о том, что же будет с родиной и с нами, а о том, как обыватели вроде меня просто чувствуют себя каждый божий день. Вкратце: во-первых, мне страшно. Мне страшно за себя, страшно за своих близких. Мне просто физически очень страшно за своих друзей-геев, например. Митя Кузьмин недавно написал статью о том, что вся эта ситуация заставляет его некоторым образом подчеркивать gay-identity. Я его понимаю и восхищаюсь, но мне очень страшно за него — и за других.

Помимо того, что мне страшно, мне, безусловно, еще и стыдно. Старшие товарищи объяснили мне, что это называется «испанский стыд» — когда тебе стыдно за то, что делаешь не ты. Как когда кто-нибудь, напившись, танцует голый на столе. Вот да, испанский стыд есть. И тревога, конечно, есть, — по самым разным причинам, в зависимости от того, как повернутся события.

Рыба: А есть план «Б» при дальнейшем развитии ситуации?

Горалик: Мне рассуждать легче всех, — у меня израильский паспорт: «вышел на станцию, хлопнул стакан, сел и поехал». Я в России хоть и бываю очень много, но — бываю. Я гражданин другого государства, у меня там семья, жизнь, друзья. Еще важно — у меня нет семьи здесь. Да, мне очень страшно думать о разлуке с теми, кого я люблю в Москве, но им страшнее.

Мои друзья, которые уезжают сейчас, делают это, потому что у них есть дети. Это очень понятно. У меня нет возможности чувствовать, что я перестаю связывать свою жизнь с Россией «ради кого-то». Для меня главный страх — говорить потом себе : «Я человек, у которого все хорошо, но его друзья — в стране, где все плохо». Это патовая ситуация, тут любой ход плохой. Приходится только надеяться на то, что судьба милостиво убережет от этого переживания и меня, и, главное, их.

Рыба: Есть вообще шансы, что все будет нормально? Что ситуация как-то разрулится – не так, как она разруливается в Турции, например?

Горалик: Я хочу, чтобы Гаврилов ответил.

Гаврилов: Ну, вообще позиция русской интеллигенции уже давно сводится к тому, что есть фантастическая версия развития событий и есть реалистическая.

Горалик: Обе хуже.

Гаврилов: Да. Фантастической версией является та, что все само собой станет хорошо, старательно уничтожаемые общественные институты заново отстроятся и широкою, ясною грудью дорогу проложим себе. А реалистический сценарий состоит в том, что Россию захватят инопланетяне и всех нас спасут.

Если серьезно — ситуация, в которой мы все сейчас живем, кажется мне довольно отвратительной. Ужасная ее часть состоит в том, что мы все пытаемся убедить себя, что все, что с нами сейчас происходит — это не всерьез. В русской культуре есть такая мучительная вещь — мы всегда отрываем историю от современности. Нам кажется, что все, что происходило в истории культуры или политики — это великолепно или ужасно или огромно, но в любом случае как-то прямо значительно. Пушкин — гений, Набоков — титан. А современники — это какая-то мелочь и шелупонь.

Горалик: Просто самовары.

Гаврилов: Что самовары?

Горалик: Ну, если Набоков — титан, то современники — самовары. Или даже просто электрические чайники.

Гаврилов: Да. А на самом деле мы живем точно так же в истории. И когда мы видим какие-то чудовищные исторические обстоятельства — эмиграция Набокова из России или выход Эйнштейна из прусской академии наук — надо понимать, что это все абсолютно современно. Это ничем не отличается от истории про Михаила Шишкина, который сказал, что он отказывается ехать представлять Россию на американской книжной ярмарке.

Мне кажется, чем быстрее каждый из нас догадается, что мы живем по-настоящему в истории, что это не тренировочная игра, что не будет игры призовой, тем проще ему будет определиться и понять, чего он хочет от этой жизни.

Горалик: Мой очень близкий друг, поэт Леня Шваб, уехавший в начале 90-х и живущий сейчас в Израиле, рассказывает, что были люди, которые говорили ему: «Ну да, сейчас тут, в России, все плохо. А если бы твоя мать заболела, ты бы ее бросил?» Я ему сказала тогда, что для меня это плохая аналогия: мне Россия не мать, а, если угодно, любимая. Я так близка с ней, потому что я ее люблю. У меня нет с ней никаких других связей.

Гаврилов: Так, Горалик, а если бы ваша любимая заболела, вы бы ее бросили?!

Горалик: Понимаете, она не заболела. Она, в некотором смысле (хотя это и непростительное упрощение разговора, но пусть) сошла с ума.

Гаврилов: Кстати когда жена Эйнтштейна сошла с ума, он с ней развелся. Извините за подробность.

Горалик: Для каждого человек это очень понятная история: вот рядом с тобой находится твой близкий, которого ты любишь и без которого ты не мыслишь своей собственной жизни. Не истерически «не мыслю жизни!», а буквально: когда ты представляешь себе любой эпизод своего будущего, он — там, в этом будущем. И вот этот человек, реально, сошел с ума и начинает у тебя на глазах меняться до того состояния, когда ты не находишь в себе ничего, кроме усталости, а в нем — ничего узнаваемого, ничего, что ты до сих пор любишь. И еще — до того состояния, когда ты уже понимаешь, что его безумие начинает разрушать не только его, но и тебя самого. Причем не только психологически: вот он уже бросается на твоих друзей с ножом, — это ты что должен делать? Вопрос, который меня мучает постоянно — настал ли уже этот момент? Слава Богу, мне кажется, что пока — нет: то, что я люблю здесь, по-прежнему живо и прекрасно. Но ощущение нарастающего безумия сильное, пугающее и изматывающее.

Гаврилов: Я не знаю, насколько мы сможем использовать следующий фрагмент для печати…

Горалик: Вы хотите сказать что-нибудь про сожительство женщины с женщиной?

Гаврилов: Про сожительство женщины с воспаленным мозгом. Так вот. Дело в том, что в последнее время разговоры, которые мы ведем с Линор в разных местностях и по разным поводам так или иначе укладываются в вещание радио «Мрачный мудак».

Горалик: Да-да. Они никогда не слушают того, что я говорю, а утверждают, что это просто передачи радио «Мрачный мудак».

Гаврилов: На этом радио есть разные рубрики. Мы поняли, что это рубрики, когда ехали по рижскому взморью, нас вез прекрасный русский поэт, живущий в Латвии, Сергей Тимофеев, вокруг было неимоверно красиво, абсолютно другой воздух, прозрачный. И посреди всего этого Линор вдруг отвлекается на мгновение от смартфона и говорит: «Но есть и хорошие новости. У папы нашего близкого друга не четвертая стадия рака, а третья». И вот это «Но есть и хорошие новости» — это постоянная рубрика на радио «Мрачный мудак». А сейчас вы прослушали политическую программу.

Горалик: Вот. И вот этих людей я люблю. Нет, надо уезжать.

Текст — Татьяна Гришина

Фото с сайтов mimimihome.ru, ru.wikipedia.org, фрагмент комикса про зайца ПЦ с официального сайта Линор Горалик

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

РЕКОМЕНДОВАТЬ ДРУЗЬЯМ

Похожие статьи

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

« »

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: