Почему лыжи не едут

Окт 18 • Жизнь в городе, Театр, Фестивали • 2862 Просмотров • Комментариев нет

После закрытия фестиваля «Пространство режиссуры» хочется предельно субъективно и без претензий на истинность поговорить о том, чем хороший театр отличается от плохого.

«Пространство режиссуры» — это фестиваль, интересный в первую очередь своей международностью, то есть тем, редким для пермского зрителя, шансом познакомиться с современной традицией зарубежных театров. Опыт последних четырех лет показал, что в большинстве случаев традиция эта существенно отличается от российской. Причем речь даже не о том, что «у них» театр современнее, чем «у нас». Он просто другой – на мировоззренческом, техническом и еще каком-то уровне. Точка.

При этом, как ни парадоксально, проблема чуждости и сложности восприятия на фестивале обычно не встает: несмотря на все трудности перевода, язык театра оказывается универсальным, так что, наслаждаясь постановкой «Ромео и Джульетты» на литовском и в весьма вольной текстовой интерпретации, зритель в общем-то всё понимает и горячо сопереживает — интуитивно и не особенно глядя в субтитры.

Потому что, по большому счету, театр не делится на русский, европейский и азиатский. Театр делится на хороший и плохой. Грань – очень тонкая. Попробую сформулировать, где она проходит.

Если объяснять на пальцах, то хороший театр — это когда интересно и убедительно.

«Пространство режиссуры-2012» показало одну из самых мощных театральных программ за все время проведения фестиваля. География в этом году была представлена театрами Прибалтики. Плюс «Горе от ума» в постановке Филиппа Григорьяна и «Отель» от начинающего режиссера Артемия Николаева, выигравшего грант на прошлогоднем «Пространстве». Закономерно, что при множестве различий большинство спектаклей  объединяло одно – они все были сделаны по сходной технологии и представляли собой рецепт того, как почти наверняка сделать интересно и убедительно. Рецепт оказался предельно прост —  антипафос плюс игра.

Поединок Меркуцио и Тибальда, поставленный по всем законам уличной комедии ("Ромео и Джульетта", Литва)

Поединок Меркуцио и Тибальда, поставленный по всем законам уличной комедии («Ромео и Джульетта», Литва)

Антипафос — это доходящий до абсурда юмор и эпатаж. Это когда тебя берут на слабо и, как в «Педагогической поэме», то и дело проверяют на ханжество. Это вождение за нос, сплошная провокации: а это вас возмущает? А вот это? А если мы сделаем так и еще вот так? И, когда ты уже готовишься закипеть праведным гневом, тебя словно хлопают по плечу: расслабься, ты что, правда, поверил, что мы это всерьез? Да брось.

Серьезность — это то, что в принципе губит театр. Это нам завещал еще дедушка Уайльд, а, может, и кто-нибудь до него. То, что на спектакле «Отелло» в постановке Нового рижского театра зал заходился от хохота, а в особо комичные моменты «Ромео и Джульетты» срывался на овации и крики «браво», не сделало финалы обеих постановок менее трагичным и ничуть не уменьшило степень перенесенного катарсиса. Зато «Отель», продержавший невыносимо постную мину и каждую минуту напоминающий о том, что тут не до шуток (монологи с заламыванием конечностей, отрешенные взгляды в зал), совершенно не вынес испытания юмором. Все потуги актеров вышибить из зрителя слезу смотрелись жалковато и неловко.

Мука как символ тлена и смертности всего сущего ("Ромео и Джульетта, Литва)

Мука как символ тлена и смертности всего сущего («Ромео и Джульетта, Литва)

Игра — это просто игра. Со зрителем на берегу заключают договор: театр — это сплошная условность, и не стоит отвлекаться на то, что вместо мечей у актеров палки. Вы же не ждали, что кто-то умрет по настоящему?

Исполнитель роли Яго Каспарс Знотинш говорит: «Я хочу играть. Я не Яго, я играю Яго. Я играю солдата, который развязал войну и убил. Я играю обманутого, но все еще любящего человека. Я играю. Мы бросаем трубы и притворяемся, что это инструменты, мечи, карамболь, подслушивающее устройство, все, что нам угодно. Мы притворяемся, что происходит буря, и мы толкаем коробки по сцене, будто это не закрепленный груз на корабле. Мы имитируем любовь, страсть, безумие, ревность, зависть и страх. Мы изображаем смех, опьянение, лихорадку, мы плачем, мы топим себя и убиваем других. Как далеко мы зайдем в этой игре? Далеко, я надеюсь!»

Очень условная сценография "Отелло" не мешает кипеть самым настоящим страстям ("Отелло", Латвия)

Очень условная сценография «Отелло» не мешает кипеть самым настоящим страстям («Отелло», Латвия)

О, поверьте, они зашли так далеко, как многим и не снилось.

Именно поэтому Отелло в черных «конверсах» оказался убедительнее персонажей «Отеля» на аутентичных лыжах «Альпинист». Поэтому в хорошем театре можно убить человека, измазав его лицо мукой. В плохом – даже настоящий мотоцикл, с трудом проехавший по сцене, и ружья, которыми размахивают актеры, не заставят зрителя поверить в происходящее.

Не стану утомлять вас более и ближусь к финалу.

С одной стороны, можно сказать, что Стругацкие, при всех их достоинствах, — это советский наивняк, а Шекспир и Грибоедов — неоспоримая нетленка. Ну, правда. Когда мне рассказывают о муках ревности и неразделенной любви — это да, трагедия, это, я понимаю, у людей проблемы. Когда, искренне глядя в глаза, пытаются заставить переживать по поводу невозможности контакта с инопланетным разумом — извините.

Поэтому Чацкого, изливающего душу огромному плюшевому медведю, жалко почти до слез, а полицейского инспектора Петера Глебски, с предельно серьезным лицом толкающего монолог о совести, — не особенно.

Чацкого, изливающего душу плюшевому медведю, жалко до слез

Чацкого, изливающего душу плюшевому медведю, жалко до слез

С другой стороны, возможно его спасло бы чуть менее серьезное лицо.

Текст — Татьяна Гришина

Фото — Алексей Гущин, Иван Козлов. Фотографии из официальной группы фестиваля в ВК

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

РЕКОМЕНДОВАТЬ ДРУЗЬЯМ

Похожие статьи

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

« »

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: