Роман Осьминкин продемонстрировал пермякам новый метод медиа-поэзии

Июл 1 • Событийная среда, Современное искусство • 1579 Просмотров • Комментариев нет

26 июня состоялся финисаж выставки Дмитрия Пригова с перформансом «Если бы у Пригова был Android: новости для распознавателя голоса» от гостя из северной столицы поэта и медиа-художника Романа Осьминкина.

Закрытие выставки «Дмитрий Пригов: от Ренессанса до концептуализма и далее» обещало поставить жирный знак препинания в очередной главе истории музея PERMM. Для финисажа приберегли последнюю порцию «изюма» – аудио-визуальный перформанс Романа Осьминкина.

Попытки объединить искусство и технологии неоднократно предпринимались и прежде (вспомним тех же кибер-поэтов на «Компросе»), но Осьминкин предложил собственный подход к пониманию медиа-поэзии и методу спонтанного творчества. С помощью приложения для распознавания голоса он записывал один и тот же текст, произнесенный разными людьми. Программа считывала речь с мелкими недостатками, но многократное повторение этого действия дало удивительный эффект: разрушение структуры текста породило новые смыслы. Так, речь министра культуры РФ Владимира Мединского о правилах взаимодействия государства и культуры, взятая Осьминкиным за исходный материал, превратилась практически в манифест свободы творчества.

Аудитория собралась немногочисленная, но активная и творческая – с первых минут перформанса чувствовался неподдельный интерес. Любой желающий мог записать свое «языковое видение» текста, и зрители не упустили возможность участия в творческом процессе. Результат привел публику в восторг: все увлеченно читали получившееся «произведение», искали изменения и пытались трактовать их. Больше всего удивила появившаяся буквально из ниоткуда концептуальная фраза «культурный бинт личности», которую присутствующие пообещали себе запомнить.

«Рыба» не упустила возможность побеседовать с Романом.

— Ваш перформанс основан на лингвистическом анализе текста?

Лингвистический анализ – это последний этап. В основу же положен чисто технологический кунштюк из-за несовершенства приборов. Программа «Dragon Dictation» распознает речь с небольшими ошибками: первоначальный текст после прочтения разными людьми (с уникальными свойствами речи) превращается в абсурд. Я заметил это и решил преобразовать поэтическим образом. Дмитрий Александрович Пригов сам деконструировал тексты, а тут машина это делает за нас, и мы не знаем, что получится.

— Можно ли назвать это искусством?

Современное искусство всегда погранично. Например, я не говорю, что делаю искусство: я открываю какие-то инновационные зоны и исследую их художественными средствами. Это не технология и не чисто художественный способ, потому что я как бы передоверяю машине акт творчества. Но именно так работает современное искусство сегодня.

— Раньше часто говорили, что современное искусство не для всех. Сейчас, наоборот, проводится политика его доступности для понимания широкой аудиторией. Правильно ли это?

С одной стороны, да. Популяризация нужна. Искусство должно идти в ногу с просвещением, обучением, вовлечением аудитории, это не просто процесс «мы сейчас покажем вам прекрасное, а вы потребляйте». С другой стороны, современное искусство занимается проблемными, зачастую критическими, нелицеприятными зонами, и, отказавшись от этого, оно многое утрачивает, потому что его ценность не в произведениях как таковых, а в том, что оно попадает в нерв времени, говорит о важных актуальных проблемах. Современному искусству, как и любой деятельности, хочется иметь широкую аудиторию, но необходимо понимать, что из-за этого оно многого может лишиться.

— Но все же искусству необходимо выйти из зоны элитарности и получить какую-то обратную связь с аудиторией?

Наверное, да. Современное искусство сложно из-за того, что для понимания необходимо считывать определенные культурные коды: читать современных критиков, теоретиков, зачастую философов. В этом смысле можно сказать, что оно не всегда сразу доступно. Но не стоит идти на поводу массовой культуры и пользоваться популистскими методами – стоит долго и упорно обучать людей. В Пермь пытались привезти некоторые проекты, например, тот же паблик-арт, но зачастую это выглядит так, словно творческие личности «приехали и уехали», а в самой среде ничего не изменилось.

— То есть важно не наносное искусство, а то, что зародилось в естественных условиях?

Да. То, в чем сами люди участвуют, что здесь остается в качестве материальных, необратимых вещей, а не результаты деятельности «колонизаторов».

— У вас была фраза «искусство для искусства – удел пустых душ». Тогда для кого и во имя чего оно должно существовать?

Эта фраза из одного поэтического манифеста касается того, что искусство никогда не есть вещь в себе: оно всегда уже существует в обществе. Это его неотъемлемая часть со времен начала цивилизации. Не нужно думать, что искусство варится в собственном соку, а поэт сидит в башне из слоновой кости. Но и не стоит думать, что мы сейчас выйдем на площадь, закричим стихи или нарисуем картины, обличающие власть, и все изменится. У искусства своя роль и функция в обществе – через чувственное, через эстетический опыт показывать возможность другого мира. В этом смысле оно вовлекает в себя все человеческие практики: политику, образование, философию и простую повседневность. Нужно быть открытым и пытаться чувственно передать то, что другие человеческие деятельности не могут.

— Зачастую говорят, что поэт, чтобы писать об обществе, должен находиться на дне этого общества. Согласны ли вы с этим?

Проклятый художник – фигура, появившаяся в период модерна. Художникам тогда перестали поступать заказы, церковь или светское общество прекратили свое покровительство, и те скатились на дно, стали безденежны и от этого возненавидели мир, стали эдакими романтическими фигурами. Безусловно, сытый, довольный поэт или художник сложно представим: чтобы действовать, нужна энергия неудовлетворенности, но необязательно в материальном плане. Если человек не превращается в памятник самому себе, если он недоволен, а не просто делает карьеру, мы видим жизнь в его творчестве. В современном искусстве сложилась каста тех, кто ездит, выставляется и продается, и огромная серая зона от перепроизводства художников или других творческих людей, которые сидят на самом дне, перебиваясь редкими заказами и единовременными гонорарами. Творческие работники сегодня не защищены зарплатами, профсоюзами. И я как раз являюсь представителем «прекаритета».

— Как вам удается продолжать творческую деятельность, несмотря на неблагоприятные условия?

Условия меня и подстегивают. Если бы все было гладко и хорошо, если б я смотрел на мир вокруг и не видел бы того, что мне бы хотелось изменить к лучшему, если б я просто не пытался как-то творчески воплощать свои утопические видения, то я просто занимался бы чем-то другим. Я не есть какая-то самодостаточная, отдельная от мира личность, я вне его себя не представляю. То, чем я могу приносить ему большую пользу (хоть оно и не замечает этого) – это акты оформления слов художественно или перформативно. Я чувствую необходимость жить, превращая труд в творчество. Куча людей работает на сложных и нелюбимых работах каждый день. Я не могу сказать им: «Бросайте все и становитесь художниками и поэтами!», но могу попытаться показать им через свое творчество, что возможно и на их рабочих местах найти творческий потенциал.

— Ваши работы достаточно хлестко отражают ситуацию, складывающуюся в обществе. Но есть поэты и художники, которые отгораживаются от мира, от социальной реальности, сознательно не затрагивают острых тем. Какая позиция более корректная?

Я не могу никому диктовать каких-то четких позиций – этических или политических. Просто человек, который занимается творчеством, так или иначе социален априори: даже если он говорит, что его не интересует политика или общество, он все же от него зависим, потому что где-то творит и выставляется публично. Его скрытая собственная политика – это то, что он через искусство обретает некую автономию. Но эта автономия – иллюзия, в ней есть зависимость либо от государственных институций, либо от частных заказов. С другой стороны, есть такое понятие, как автономная эстетика Адорно, который говорил, что искусство, которое вроде бы аполитично, самой своей формой говорит об инородности, о том, что есть другая жизнь, какое-то другое свободное общество. Человеку не нужно идти на баррикады, вещать о несправедливости мира. Создав какую-то работу, которой в этом мире не может быть, он об этом инородном мире и говорит. Здесь единого правила нет.

— То есть можно найти баланс между автономией в искусстве и успехом в обществе?

Это самое важное и сложное: не редуцировать свой язык, не заниматься упрощением, но при этом быть воспринятым аудиторией. Все, так или иначе, хотят быть воспринятыми, ведь для кого мы творим, как не для зрителей и слушателей. Здесь вариантов два: либо воспитывать свою аудиторию самому – терпеливо и с нуля, либо популяризировать и отказываться от сложностей своего языка в пользу широкой массы. Правда, последнее не сработает, потому что существует коммерческая культура, которая занимает все это поле. Выходы искусства, так или иначе, ограничены, но ему не нужно конкурировать с телевидением и масс-медиа.

— Тогда какими средствами можно воспитать аудиторию?

Сейчас очень популярны школы. Те, кто чувствуют потребность не только быть художниками, но и самообразовываться, идут туда. Десятки молодых людей и людей с неполной занятостью ищут себя и зачастую обращаются к критическим практикам, к активизму, к современному искусству. Стоит делать ставку на молодое поколение, бережно воспитывать его и привлекать. И, конечно, надеяться и ждать, что в нашей стране произойдут какие-то подвижки и начнется широкое движение, которое позволит пробиться чему-то новому, открытому и живому.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

РЕКОМЕНДОВАТЬ ДРУЗЬЯМ

Похожие статьи

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

« »

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: