«Свой язык, и своя поэзия, и свой Бог»

Мар 28 • Жизнь в городе, Книжная индустрия • 3297 Просмотров • Комментариев нет

Одно из важных пермских событий фестиваля «СловоНова» – презентация книги Ивана Козлова «Ритуальный смех», право на издание которой поэт получил, завоевав премию Nova на прошлом фестивале. Примечательна она (помимо, конечно, стихов, хотя сам поэт о своих стихах придерживается иного мнения) послесловием журналиста Олега Кашина – стихи Козлова, на которые он однажды наткнулся в интернете, пришлись ему по душе. «Рыба» рада возможности опубликовать эту небольшую рецензию даже раньше, чем сама книга увидит свет.

Пока не введен законодательно запрет на сравнение любых пермских художественных достижений с деревянными изваяниями Христа, выставленными в пермской же Художественной галерее (вообще такой запрет нужен, конечно, поскольку всякую банальность и пошлость было бы здорово запретить), скажу, что стихи Козлова – это те же деревянные скульптуры, далекие от канона и вообще, по правде говоря, страшные, но Бога в них – несопоставимо больше, чем в любом новодельном храме, выстроенном, как похвастался мне однажды один ответственный за храмостроительство московский чиновник, по «владимирско-суздальскому стандарту». Обкомы, замаскированные под церкви, нравятся чиновникам, а мне нравится Бог с трехзначным IQ, позволяющий беспрепятственно преодолеть мясорубку двора, присылающий истеричных ангелов в помощь пьющим лесорубам, отправляющий женщин вместо старости, как  в старом японском кино, на берег страшного пермского болота, и пишущий «Я люблю тебя, Маша» на асфальте среди пятиэтажек даже после конца света.

Я не знаком с Козловым и слабо представляю себе даже, как он выглядит. Московскому салону он, конечно, покажется милым туземцем из тех, которые, по слухам, и населяют пятиэтажную Россию – выпьет черт знает чего, подерется с кем-нибудь таким же, может быть, заснет на лавочке во дворе, и дай Бог, чтобы мороза не было. Люди московского салона умны и обладают хорошей фантазией, они знают, кто живет в этих железобетонных ущельях далеких загадочных регионов, а этот еще, вау, пишет стихи. Но, уроженец такого же ущелья, я понимаю, что, скорее всего, Козлов — мальчик моего поколения, наблюдавший за драками во дворе через зашторенное окно своего не знаю какого этажа, и когда под окном расходились, оставляя труп, от окна отходил и он, садился в продавленное кресло и читал какую-нибудь неочевидную книжку, того же Иосифа Бродского, которого, как писал когда-то один московский публицист, никогда не подсовывают своим детям замкадовские родители.

Русская провинциальная интеллигенция девяностых и нулевых, так не похожая на московскую, в действительности переросла Москву еще лет двадцать назад – когда герои фильма «Нежный возраст» окончательно поверили в свою особую миссию по праву рождения. Дети Арбата устроились диджеями на радио «Шансон», думая, что разговаривают с детьми спальных районов на их языке. Но у тех детей свой язык, и своя поэзия, и свой Бог – тот, которого триста лет назад вырезали из дерева пермские плотники, и тот, о котором сегодня пишет пермский поэт.

 

Стихи Ивана Козлова из книги «Ритуальный смех»:

 

Если ты, например, получил пиздюлей при встрече с дворовой урлой

Или похерил важную сделку на двести тысяч рублей

Ты в первую очередь думаешь: Бог, наверное, все-таки злой

Ведь он бы такого не допустил, если бы был подобрей

 

Если же ты невредимым пробрался сквозь мясорубку двора

Или сумел наварить пару сотен на рынке ценных бумаг

То это становится важным свидетельством божественного добра

Ведь он подарил тебе сразу столько честно заслуженных благ

 

Ну, он не без странностей, но ведь и ты часто бываешь не прав,

Но в целом он мыслит почти как ты, все делает по уму

Правда, считает что ты его раб. Ну пусть считает, что раб.

Главное то, что он тебя создал по образу своему

 

А это ведь значит, что по характеру он не хорош и не плох —

И в невидимых сферах за тело твое, карьеру и душу твою

Впрягается коммуникабельный Бог, стрессоустойчивый Бог

Способный работать в команде Бог с почти трехзначным IQ

+++

На лесозаготовительном поприще трудится Александр Петров.

Смена хуёвая. Раздражён. Напилил недостаточно дров.

Ещё этот ангел унылый читает нотации из-за плеча,

Крыльями хлопая. Мерзкий и въедливый, словно гром кошачья моча.

 

«Ты — заурядное быдло, а из-за тебя меня премии квартальной лишат.

Ладно другим не обидно — у них Дроботенко, Шурман, Махмуд Ахмади Нежад.

А я в окрестностях Углеуральска вожусь непонятно с кем.

Зачем ты вчера прораба избил? Ты что, охренел совсем?

 

Зачем ты спиздил в сельпо четырнадцать банок консервированной кеты?

У Фраермана в теплицах кто стёкла все выбил? Не ты?

Чёртов антисемит, будь проклят тот день, когда я подписал договор,

По которому грязную душу твою на плечах своих ангельских пёр

 

Сорок шесть лет. И все эти годы от тебя никакой благода…

Чтоооо? Повтори, что сказал. Куда мне идти? Так вот, да?!

Ладно, давай. Протяни без меня хоть пару секунд, идиот!»

Ангел вытаскивает из рукава договор. Разворачивает и рвёт.

 

ВНЕЗАПНО КРОВЬ МОЗГИ РАСЧЛЕНЁНКА ПЕТРОВУ СРЕЗАЕТ ГОЛОВУ СЛЕТЕВШАЯ ЦЕПНАЯ ПИЛА!!!

 

Ангел вздыхает.

Квартальная премия уплыла.

+++

В Перми, неподалёку от улицы Малкова есть болото —

Копия самой гнусной трясины, только уменьшенная.

У его берегов на скамейке всё время бухает кто-то,

В основном женщины — скучные, толстые женщины.

 

У женщин такие же толстые и скучные имена

Клавдия, Люда, как вариант — Зинаида

Они покупают дешёвого пива, нефтяного вина

Или ещё какого-то пойла отталкивающего вида

 

Они здесь общаются, лузгают семечки, делают шашлыки

Называя мужей козлами, а общих подруг — коровами

Иногда к ним приходят тощие загорелые мужики

В клетчатых шортах и с пальцами татуированными

 

Жизнь людей, которые тут бухают, как правило, не задалась

Настолько нереспектабельно это вонючее место.

В болоте, в самой трясине всё время булькает мразь,

Которая современной науке вполне может быть неизвестна.

 

В общем-то, всё предельно понятно. Но иногда, ночами

Когда я прохожу вдоль болота, употребив Ягуара

Мне кажется — здесь российский вариант легенды о Нараяме

И все эти грустные бабы, когда становятся старыми

 

И когда понимают, что их смертный час всё ближе,

Подходят к болоту, допивают дешевое пиво

Заходят в токсичную мутно-зелёную жижу

И, растворяясь, булькают в ней тоскливо

+++

Ну хорошо — предположим, что мы все наконец пропали.

В какой-то степени это, безусловно, повод для грусти.

Никто не починит трубы, если трубы прорвет в подвале

Или жратва в обесточенных магазинах вся протухнет, допустим.

 

Пожалуй, что это повод не для грусти, а даже для скорби:

Вслед за нашим исчезновением всё рухнет довольно быстро.

Вот хотя бы на атомных станциях непременно что-нибудь ёбнет

В отсутствие надлежащего контроля специалистов.

 

Так ведь мир никогда и не был в достаточной степени нашим.

Многое в нем идёт как идёт и не будет идти по-другому.

И, например, корявая белая надпись «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ МАША»

Всё равно ведь как-то проявится

на осеннем асфальте

под окном опустевшего дома.

 

Текст – Олег Кашин

Стихи — Иван Козлов

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

РЕКОМЕНДОВАТЬ ДРУЗЬЯМ

Похожие статьи

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

« »

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: